Получено 8 декабря 2001 г.Для удобства читателя в авторский текст редакция добавила ссылки на относящиеся к предмету обсуждения документы и/или события.

Оглавление

-----------------------------------------------

ПРАВОМЫСЛИЕ И ПРАВАЯ СОВЕСТЬ

Вспоминается случай из моего детства. Однажды в школе нам задали выучить стихотворение Н. Заболоцкого о журавле, убитом весною при перелёте в родные края. Меня вызвали отвечать, и после декламации учительница спросила:

- Ну, и какие чувства вызвало у тебя это стихотворение?

Я ответил, долго не думая:

- Ненависть к этим браконьерам!

Она тяжело вздохнула:

- И всё?

По этому вздоху я почувствовал, что попал впросак, и добавил довольно неуверенно:

- Ну, и жаль, конечно, птицу-то.

- Садись, Алферов, получи срою "пятёрку", всё ты выучил правильно, -- ответила учительница каким-то безнадёжно сокрушённым, убитым голосом.

Когда потом я вспоминал эту сцену, то сначала чувствовал неловкость, потом досаду на себя. И лишь, спустя много времени, поймал себя на мысли, что неслучайно этот урок помнится мне всю оставшуюся жизнь. По литературе получил "пять", а по совести-то не более "двух" Учителя-словесники были единственными, кто в самих своих предметах ставил и решал нравственные вопросы. И грусть этой учительницы вполне понятна. Хотя с точки зрения советского воспитания меня, тогдашнего школьника, понять тоже можно. Ведь нам повсюду говорили о страданиях бедных и несчастных, о помощи им, но при этом центр нравственной нагрузки переносился на то лицо (или общество), которое объявлялось виновным в страданиях несчастного и которому, соответственно, подыскивалось возмездие. Да и сам человек в тех понятиях был только удачливой, пронырливой, хищной обезьяной, растолкавшей всех врагов и конкурентов в борьбе за жизнь и теперь cyществующей лишь за счёт истребления всех прочих тварей. Неудивительно, что в те годы мне было даже стыдно быть человеком в чисто биологическом смысле слова, не говоря о моём отношении к прямым браконьерам! Думается, что в советских понятиях о добре и зле, о самом бытии, всё это неразрешимая проблема.

Прошло довольно много времени. Слава Богу, логика "отрицательного добра" и ненавидящего милосердия не довела меня до своей последней точки, и я стал христианином. И одной из ступенек к этому был тот разговор у классной доски. И вот теперь представился случай вспомнить его снова.

Вокруг самого бытия Зарубежной Церкви начали разворачиваться известные события, Когда я рассказывал кому-то о проведенной психиатрической экспертизе над нашим Первоиерархом, о различных обстоятельствах его ареста в святом алтаре, то вдруг услышал ": Да, совсем уже спятили, даже женщину в алтарь ввели. Его ж после этого освящать надо".

Я, как говорится, так и сел. Точь-в-точь, как моя бывшая учительница. На что мы обращаем внимание? Девяностолетнего старца 6ез всякой вины по ложному навету собратьев вытаскивают из алтаря храма, тащат в психушку, держат там целую ночь в камере для буйных, без сна и ужина, проверяют как умалишённого, -- но восклицание слушатели вырывается почему-то не по поводу всего этого. А ведь вроде бы мы в советской школе больше не учимся, должны же у нас быть какие-то иные чувства и поводы их проявления.

Когда я обратил внимание собеседника на то, что есть здесь вещи поважнее, то услышал поправку, подобную той, что когда-то сам произнес у доски. Но тут важен эффект первой реакции. Из сердца выйдут первые слова, вторые выйдут из спохватившегося ума, и стоит ли им тогда верить? Моя учительница, например, поверила моему первому слову, а второму верить не стала.

Спрашивается, зачем сейчас вспоминать эту старую историю, разве она имеет какое-то серьёзное отношение к нашим церковным делам? Уверяю читателя, что самое прямое. Говорю это из опыта общения. Свершилось событие, пошли отклики и оценки.

Слушаю их и не могу отделаться от воспоминания.

Большое доброе дело всегда вызывает сочувствие многих, далеко не во всём остальном согласных между собою, людей. Хорошо, что многие поддержали нашего Первоиерарха М. Виталия, взявшего на себя в одиночку всю борьбу за нашу Церковь, всю ответственность за неё. Когда ответ задачи слишком очевиден, многие найдут его правильно. Но при правильном ответе всегда ли правильным бывает и путь решения? И когда задача станет более сложной, получим ли мы правильный ответ с помощью неправильного метода решения?

Наши сподвижники, поддерживающие М. Виталия, начали высказываться так: синод М. Лавра неприемлем, потому что он упорно состоит в общении с Сербской патриархией, а через неё и со всем мировым экуменическим православием. Это реальное обвинение. Второе пока потенциальное: этот синод готовится вступить в переговоры с Московской патриархией. Ну, a кроме того, эти синодалы ещё и не стесняются в средствах. Но сие последнее -- это так, между прочим.

Что же случилось с этими архиереями? Почему они пошли таким путём? На это наши собратья отвечают так: от неправомыслия своего. Потому что давно уже в нём коснели, давно уже не хотели принять, что Церковь -- одна и строго канонически ограничена. Ещё в 1994 г. вступили в общение со столь же неправомыслящими греками, к тому же и неканонического происхождения. И вот результат. Ведь наши поступки определяются нашими мыслями, а ошибки и коснение в ошибках приводит к явным грехам и явным падениям.

Что же делать теперь? Исправить и загладить старые ошибки и не наделать новых? Короче, сгубили Русскую Зарубежную Церковь сербы да греки. Выходит так.

И говорят это ближайшие соратники и союзники. Насколько осмысленно строят они свои утверждения? Может быть, на самом деле сердце их болит совсем о другом, просто они не считают возможным судить о церковных делах иначе, как на языке канонов? Хорошо бы, если так. И тогда мы просто посоветуем им: не нужно стесняться безнравственное дело называть таковым. А если они совершенно убеждены, что именно наши мысли ведут за собою наши действия, а вслед за сими последними вяло тянутся ещё какие-то эмоции? Или, наоборот, под действием эмоций начинаются необдуманные речи и деяния? Если это действительно так, если копнуть поглубже мы не способны, то дело плохо.

Ум наш -- плохой подсказчик. Даже если его подкопать глубокими и обширными знаниями в области предания и истории Церкви. Эмоции -- советчики еще худшие. Ум и чувства суть составные силы нашей души, они наши, а потому падшие и не надёжные. А есть ли в нас какой-то компас, который не от нас, а от Бога? Конечно, есть и всякий христианин его знает. Только не нужно путать его с эмоциями и стесняться на него смотреть.

А чтобы всё стало ясно, давайте вдумаемся в такой аргумент одного из сторонников синода М. Лавра. Да, -- сказал один батюшка, -- наш Синод поступил аморально, но ведь ничего особого против канонов он не сделал. Как же, сделал -- возразят сторонники М. Виталия и отыщут соответствующее правило. Начнётся дискуссия специалистов о том, как правильно следует понимать каноны. Никому не полезный спор.

Потому что главное здесь не в том, какой канон нарушен, а в самом подходе: аморально, но канонично -- значит, вполне нормально. Приемлема ли, допустима ли такая установка сама по себе, вне зависимости от её канонической возможности и обоснованности? Трудно доказать не каноничность "соборика под дубом", который низложил Златоуста. Это был собор формально-нормальный. Трудно, соответственно, канонически оправдать самого Святителя, вменившего этот соборик в ничто. Но вот он Златоуст, а его судьи -- шайка негодяев.

А у нас крепко вошло на ум такое правило: на епископа-негодяя нет ни суда ни управы, а если мы у епископа найдём хоть капельку ереси, то можно смело применить к нему 15 правило (единственное, которое у нас все знают на зубок). Иными словами, всякому клирику быть негодяем разрешается, надо только не преступать каноны.

В своё время наша Зарубежная Церковь, разрешив правильно "сергианский" вопрос, навела здесь ясность и разрешила этот парадокс. А вот большие любители канонов, особенно среди греков, даже не понимают, что это за русская такая загадка: сергианство? Для них аналогичный вопрос после пятнадцатого века даже не ставился.

Безнадежное занятие -- пытаться убедить всю свою Церковь и всех, имеющих присоединиться к ней, что все каноны в ней соблюдены. Еще гораздо хуже -- считать чадами Церкви только тех, кого удалось убедить в этом. Каноны -- это золото храма, но сам храм больше. Каноны -- это дар на жертвеннике, но жертвенником освящается дар, а не наоборот. О суде, милости и вере надлежит заботиться, а канонов только не оставлять. И не из ума, а из сердца исходят злые помыслы, убийства, прелюбодеяния, любодеяния, кражи, лжесвидетельства, хуления (Мф. 15, 19). Вот евангельское решение вопроса: как соотнести ум с сердцем, ошибку с подлостью, аморальное с каноничным. Кажется, тут нет проблемы для человека, который Евангелие читал и иногда в него заглядывает.

И если это применить к нашей ситуации, то от синода М. Лавра необходимо отойти, даже если бы он не состоял в общении с сербами или еще с кем-то там. Отойти нужно по одной причине: по причине совместных и согласных коварных действий этих епископов против своего Первоиерарха. Это во-первых. А во-вторых, по причине их дружеского общения с президентом Путиным, который им ставил задачу (или что то же самое в данной ситуации -- высказывал пожелание) найти общий язык с МП. Такого человека, с таким прошлым и с таким настоящим принимали в Синоде РПЦЗ! Для эмигрантского сознания такое поведение синода М. Лавра должно быть рассматриваемо, как скандальное. Это дословное повторение классического "сергианства". И оба этих обстоятельства вкупе суть нечто гораздо более тяжкое, чем какие-то сослужения с сербами или письмо к патр. Павлу!

Но давайте посмотрим и с другой стороны, с точки зрения назначения Церкви. Что является главным в её служении? Кому она служит по Бозе? Наверное, людям, которых призывает отовсюду и соделывает своими чадами для того, чтобы стать им чадами Божиими. Если так, то что для этих людей важно? Какие потребности их духа самые большие? Где лежат эти запросы: в области ума или совести? Вероятно, прежде всего -- в области совести. Вероятно, оттуда начинается человеческое возрождение, усыновление Христу, причастие будущих благ.

А для этого сама Церковь должна быть истинною. Но таких теперь тьма тьмущая, на каждом углу стоит сообщество под таким именем, которое вполне логично доказывает свою единственную и исключительную правильность. Пытать ли счастья на этом зкклезиологическом рынке, ставить ли на нём свой ларёк? Чем отличается собственно Зарубежная Церковь в лице своих основателей, какая в ней изюминка, что в ней такого особенного и неповторимого? Чем влечёт она к себе людские сердца из самого даже низложенного, сокрушенного своего состояния? Или она из сотен подобных, просто с чуть более продолжительной историей? Почему именно за неё так цепляются самые её ненавистники? Что такое особенное они чуют в ней, почему им так нужно разорить именно её святилище?

Так вот вся изюминка её в том, что среди всего русского православия это по традиции единственное место, где совесть изначально поставлена впереди канона, где изначально помнили, что ни Иуда, ни даже Каиафа никогда не нарушали канонов. Где само возникновение, само бытие всей экклизии основано не на каноне, а на совести, на чувстве ответственности за свой народ и на действенном сострадании ему. По канону можно было самораспуститься после формально не опровергнутого указа Патриарха Тихона на роспуск. А по совести так нельзя. По канону можно было давным-давно всем нам стать евлогианами (если уж не сергианами), а по совести так нельзя. По канону можно было хотя бы не открывать в России своих приходов, предлагая всем того просящим искать катакомбные общины самостоятельно. И, открывая эти приходы, руководились не каноном, а сознанием, что нельзя просящим дать вместо хлеба камень. Такие слова и написаны в том историческом решении 1990 г. Возьмём письма М. Антония к двум своим бывшим любимым ученикам, ставшим предателями и основавшим два типа русского лже-правослания. Вчитаемся ещё раз в эти обличения, полные сострадания. Там не о канонах речь идёт, а о совести. Смотрит Владыка на подаренную М. Сергием панагию с надписью: дадите нам от елея вашего, -- и предлагает ему, но не только ему, а каждому из нас, взять от этого елея. А этот елей -- его настоящая пастырская любовь, способная разделять наказание, за грех ближнего, не разделяя самого греха.

Потому-то наша Церковь, в меру хранения своего изначального елея, никакая не самая чистая: потому-то она "насквозь политизированная", как отзываются о ней враги. Ведь именно в области отношений с властью лежат главнейшие нравственные вопросы для христианина. Как ему жить в миру, который весь определяется политическим устройством? Как сохранить от него свободу? Какому кесарю и как отдать кесарево, и как не отдать ему Божиего? И как при этом не утратить и подлинного сострадания соотечественникам, даже падшим? Зарубежная Церковь всем своим историческим путём дала единственно верный ответ на эти вопросы. Потому что она (опять же в меру сохранения своей важнейшей сущности) всегда со своим народом, с нами грешниками, притом всегда обращается к ним и с обличением, и с исцелительным елеем. Как Антоний Сергию она говорит русским людям: не лгите себе, не обольщайтесь, вы не найдёте нравственного возрождения в церкви, сплетшейся с врагами Христовыми. Вы не найдёте Христа в церкви богатой, если богатство дано ей зверем багряным. Вы не найдёте Христа в церкви благополучной. Но если вы ищете истину, которая сделает вас свободными, то и ищите её в церкви свободной.

Свобода -- вот этот елей, который предлагает нам Зарубежная Церковь. Свобода внутренняя, духовная, свобода от обольщений мира сего, от словес лукавствия, сопровождаемых подарками и льготами. За эту свободу платят бесправием. За неё платят нищетою. Приидите в Канаду к Митрополиту Виталию и посмотрите, чем и как платят в наши дни за эту свободу!

У понятия свободы две стороны: свобода oт и свобода для. Причем вторая сторона важнее, а первая есть лишь условие второй. Свобода нужна для помощи узникам князя мира сего. Помочь им, не будучи самому свободным от мира, невозможно. Поэтому-то путь официальной церкви (a теперь и синода М. Лавра) ложен. Такая церковь не может выполнить свою миссию, она не сообщает чадам своим необходимой им духовной свободы, хотя бы и неповрежденно преподавала им православное учение в засушенном виде. Такая церковь не даст людям обновления совести. В ней неизбежно начнут рассуждать так: ну и что, если аморально, зато вполне канонично. Но и свобода от мира ничего церкви не даст, если не ставится задача её свидетельства, а свидетельство это должно быть положительным, евангельским, созидающим, а не только обличительным.

Вновь и вновь восстаёт древний супротивник, покушающийся на такую именно свободу нашей Церкви. Вновь и вновь отторгает он от неё людей, поддавшихся на обольщение земными благами. Вновь и вновь толкает он оставшихся на то, чтобы забыли сострадание к своему народу и свидетельство для него. Одним внушает: всё прекрасно в официальной церкви, такое же учение, гораздо более глубокое богословие, гораздо более благолепные службы. Другим говорит: умер духовно весь этот народ, невежда в законе проклят он (Ин. 7, 49), а спасаться надо поодиночке, мелкими группками и молчком.

А Зарубежная Церковь -- теперь уже в своём меньшинстве, остаётся всё же неподкупным свидетелем. Здесь важно и существительное, и прилагательное в их неразрывном соединении. От одних враг отбирает прилагательное -- и таковые переходят в тот лагерь, что движется навстречу МП. Но от других он отбирает или искажает существительное -- и одну за другой плодит самодостаточные секты. Если и есть у них свидетельство, то лишь свидетельство отрицания, свидетельство неприязни. А того елея сострадания, не умащающего, но и жгущего и целительного одновременно, елея, который оставлял Зарубежной Церкви её основоположник, у них уже не осталось.

Как же узнать, остался ли он у нас или нет? Вот по этому простому признаку: как мы разрешаем соотношение между каноничным и моральным, что для нас важнее?

Если суждено сбыться словам свт. Иоанна Шанхайского о том, что к последнему времени наша Церковь будет мала, но чиста, как кристалл, то большой и опасной ошибкой было бы разуметь под этой чистотой только неповрежденность канонов и избыток презрения ко всем "нечистым". Эта чистота должна быть нравственною прежде всего. Она должна соединять духовную свободу с состраданием к несвободным по слову Павла, который сделался для чуждых закона как чуждый закона, не будучи чужд закона пред Богом, но подзаконен Христу, чтобы приобрести чуждых закона (1 Кор. 9. 21).

Неслучайно любовь названа союзом совершенства и вершиной всех добродетелей. Только она по сути дела и способна послужить ближнему тем единственным служением, которое для него важнее всего. Но для этого она должна совокуплять в себе многие совершенства.

Без духовной свободы от падшего мира, этой любви не будет никогда, вместо неё останется только гнусное лицемерие. Естественно, не может её быть и там, где отвергается все церковное предание, любовью же некогда изреченное. Нет её без целомудрия, без аскетического подвига, без терпения, нет её без кротости и милосердия. Но не будет её и там, где ей самой предпочитают букву канона. Хотя этот канон и является не чем иным, как отпечатком её же перста. Но сама-то она выше. И похоже, есть опасность, что у нас этого не поймут или об этом забудут. Во исполнение пророчества, что к концу мира любовь оскудеет. Досаднее всего, что именно Зарубежная Церковь в лице своего основателя и множества своих пастырей ясно показала всему миру, что она обладает сокровищем и способна поделиться им.

1 декабря 2001

СвященникТимофей (Алферов)

Вернуться к началу

----------------------------------------------------

  Rambler's Top100  TopList